Tags: любовь

на даче

Ласточка, птенец, наверное.

Мы его взяли, потому что он не мог лететь, крыло показалось повреждённым. Пару часов дома продержали, поспал. Потом, вроде, начал пытаться летать, крыло работает, но не совсем как-то. Не знаю, правильно ли, отвезли обратно в лес-поле. Сажали в клетку, но чуть отдыхает и пытается не то выбраться, не то летать, падает, в-общем, не для него место, а у нас 2 кота, чёрный птиц мёртвых приносит. А он такой милый, сидел на плече и так на руках.

кухня

О любви.

Александр Сафонов
Проводив к лифту врача детской неотложки, которую мы всё-таки вызывали на рассвете под утро полыхающей жаром с за сорок температурой и не сомкнувшей своих глаз, горько проплакавшей всю ночь Соне, я посидел с полчаса на кухне на табурете, повтыкал в действительность, раскачиваясь из стороны в сторону, а потом, как только Соня и Наташа всё-таки уснули, разогнал рукою бегающих перед глазами маленьких красных муравьев и поехал на работу. Ну, мне всё-таки удалось чуть-чуть поспать этой ночью, где-то с час я всё-таки поспал.

И снова во сне молился: такое со мной бывает, не знаю уж, отчего такое происходит. Но вот, проснувшись, я тотчас продолжил дальше с того самого слова, на котором только что во сне остановился. Продолжил и снова этому удивился. Ходил с Соней на руках по комнате, молился тихонечко, а она слушала и плакала огромными медленными слезами, такая вся полыхающая, горячая-прегорячая.

Ну, и потом я поехал поехал на работу, и тут-то мне отец N. в наушниках вдруг в районе платформы «Яуза» и говорит – а я же переслушиваю которую неделю записи лекций, что были у меня в институте, когда я там учился – отец N. тут-то мне и говорит, что, мол, есть такой древнеалександрийский апокрифический текст, в котором Христос обращается к людям с такими удивительным словами: «Приближающийся ко Мне приближается к огню; но тот, кто уходит от Меня, не достоин жизни».

Я, конечно, когда приехал приехал на работу, я сразу же полез этот текст отыскать, но нашел его у нейрофизиолога Алексея Алексеевича Ухтомского (1875—1942). Вот он как пишет, используя в своих целях этот действительно удивительный александрийский апокриф:

«Любовь сама по себе есть величайшее счастье изо всех доступных человеку, но сама по себе она не наслаждение, не удовольствие, не успокоение, а величайшее из обязательств человека, мобилизующее все его мировые задачи как существа посреди мира. Сама о себе любовь говорит: «Приближающийся ко мне приближается к огню; но тот, кто уходит от меня, не достоин жизни».Перифраз этого таков: я — огонь; приближающийся ко мне должен помнить, что может быть опален; но тот, кто, из страха быть опаленным, отдаляется от меня, утрачивает источник жизни. Это древнеалександрийский текст, когда-то меня особенно поразивший лапидарным выражением величайшей правды о том, чем мы живем и чем жив человек. Истинная радость, и счастье, и смысл бытия для человека только в любви; но она страшна, ибо страшно обязывает, как никакая другая из сил мира, и из трусости пред ее обязательствами, велящими умереть за любимых, люди придумывают себе приличные мотивы, чтоб отойти на покой, а любовь заменяют суррогатами, по возможности не обязывающими ни к чему. Придумываются чудодейственные программы с расчетом на фокус, чтобы как-нибудь само собою далось человечеству то, что по существу достижимо лишь силами любви!» (А. А. Ухтомский, 1928 г.)»

Такие дела, ребята, такие дела.
крест

Андрей Платонов АФРОДИТА

И снова Назар Фомин на прежнем месте построил электрическую станцию, в два раза более мощную, чем погибшая в огне. На эту работу ушло почти два года. За это время Афродита оставила Назара Фомина; она полюбила другого человека, одного инженера, приехавшего из Москвы на монтаж радиоузла, и вышла за него вторым браком. У Фомина было много друзей среди крестьян и рабочего народа, но без своей любимой Афродиты почувствовал себя сиротой, и сердце его продрогло в одиночестве. Он раньше постоянно думал, что его верная Афродита -- это богиня, но теперь она была жалка в своей нужде, в своей потребности по удовольствию новой любви, в своей привязанности к радости и наслаждению, которые были сильнее ее воли, сильнее и верности и гордой стойкости по отношению к тому, кто любил постоянно и единственно. Однако и после разлуки с Афродитой Назар Фомин не мог отвыкнуть от нее и любил ее, как прежде; он и не хотел бороться со своим чувством, превратившимся теперь в страдание: пусть обстоятельства отняли у него жену и она физически удалилась от него, но ведь не обязательно близко владеть человеком и радоваться лишь возле него, -- достаточно бывает чувствовать любимого человека постоянным жителем своего сердца; это, правда, труднее и мучительней, чем близкое, удовлетворенное обладание, потому что любовь к равнодушному живет лишь за счет одной своей верной силы, не питаясь ничем в ответ. Но разве Фомин и другие люди его страны изменяют мир к лучшей судьбе ради того, чтобы властвовать над ним или пользоваться им затем, как собственностью?..Collapse )

примерно

-- Катя! -- сказал он, садясь на кровати, сбрасывая с нее ноги. --
Катя, что же это такое! -- сказал он вслух, совершенно уверенный, что она слышит его, что она здесь, что она молчит, не отзывается только потому, что сама раздавлена, сама понимает непоправимый ужас всего того, что она наделала. -- Ах, все равно, Катя, -- прошептал он горько и нежно, желая сказать, что он простит ей все, лишь бы она по-прежнему кинулась к нему, чтобы они вместе могли спастись, -- спасти свою прекрасную любовь в том прекраснейшем весеннем мире, который еще так недавно был подобен раю. Но, прошептав: "Ах, все равно, Катя!" -- он тотчас же понял, что нет, не все равно, что спасения, возврата к тому дивному видению, что дано было ему когда-то в Шаховском, на балконе, заросшем жасмином, уже нет, не может быть, и тихо заплакал от боли, раздирающей его грудь.

Она, эта боль, была так сильна, так нестерпима, что, не думая, что он
делает, не сознавая, что из всего этого выйдет, страстно желая только одного -- хоть на минуту избавиться от нее и не попасть опять в тот ужасный мир, где он провел весь день и где он только что был в самом ужасном и отвратном из всех земных снов, он нашарил и отодвинул ящик ночного столика, поймал холодный и тяжелый ком револьвера и, глубоко и радостно вздохнув, раскрыл рот и с силой, с наслаждением выстрелил.

Иван Бунин. Митина любовь